Неточные совпадения
Нет, не так бы с ней было: она — плачет, мучится, чахнет и
умирает в объятиях любящего, доброго и бессильного
мужа… Бедная Ольга!
— Да, — скажет потом какой-нибудь из гостей с глубоким вздохом, — вот муж-то Марьи Онисимовны, покойник Василий Фомич, какой был, Бог с ним, здоровый, а
умер! И шестидесяти лет не прожил, — жить бы этакому сто лет!
Когда она родила, уже разведясь с
мужем, первого ребенка, ребенок этот тотчас же
умер, и родные г-жи Шталь, зная ее чувствительность и боясь, чтоб это известие не убило ее, подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же доме в Петербурге дочь придворного повара.
— Я и сам не знаю хорошенько. Знаю только, что она за всё благодарит Бога, зa всякое несчастие, и за то, что у ней
умер муж, благодарит Бога. Ну, и выходит смешно, потому что они дурно жили.
Муж у ней давно
умер, оставив ей одну только дочь, Фенечку.
— Как везде, у нас тоже есть случайные и лишние люди. Она — от закавказских прыгунов и не нашего толка. Взбалмошная. Об йогах книжку пишет, с восточными розенкрейцерами знакома будто бы. Богатая.
Муж — американец, пароходы у него. Да, — вот тебе и Фимочка!
Умирала,
умирала и вдруг — разбогатела…
В этой борьбе пострадала и семья Самгиных: старший брат Ивана Яков, просидев почти два года в тюрьме, был сослан в Сибирь, пытался бежать из ссылки и, пойманный, переведен куда-то в Туркестан; Иван Самгин тоже не избежал ареста и тюрьмы, а затем его исключили из университета; двоюродный брат Веры Петровны и
муж Марьи Романовны
умер на этапе по пути в Ялуторовск в ссылку.
Толчки ветра и людей раздражали его. Варвара мешала, нагибаясь, поправляя юбку, она сбивалась с ноги, потом, подпрыгивая, чтоб идти в ногу с ним, снова путалась в юбке. Клим находил, что Спивак идет деревянно, как солдат, и слишком высоко держит голову, точно она гордится тем, что у нее
умер муж. И шагала она, как по канату, заботливо или опасливо соблюдая прямую линию. Айно шла за гробом тоже не склоняя голову, но она шла лучше.
Елизавета Львовна стояла, скрестив руки на груди. Ее застывший взгляд остановился на лице
мужа, как бы вспоминая что-то; Клим подумал, что лицо ее не печально, а только озабоченно и что хотя отец
умирал тоже страшно, но как-то более естественно, более понятно.
— Мой
муж! — повторила она. — Он мне не
муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась
умереть, и
умру, если меня не избавят.
— Как хорошо ты сделал, что разбудил меня! — говорила Катерина, протирая очи шитым рукавом своей сорочки и разглядывая с ног до головы стоявшего перед нею
мужа. — Какой страшный сон мне виделся! Как тяжело дышала грудь моя! Ух!.. Мне казалось, что я
умираю…
Некая дама, у которой некие бывали на посылках, вздумала, что надобно составить каталог библиотеки, оставшейся после мужа-вольтерианца, который
умер за двадцать лет перед тем.
Трагизм брачной любви обычно проявляется в том, что в жене
умирает невеста, а в
муже жених, и гаснет любовь.
Муж мой
умер от шампанского, — он страшно пил, — и на несчастье я полюбила другого, сошлась, и как раз в это время, — это было первое наказание, удар прямо в голову, — вот тут на реке… утонул мой мальчик, и я уехала за границу, совсем уехала, чтобы никогда не возвращаться, не видеть этой реки…
Прежде всего Сашка подействовал на супружеские чувства Привалова и разбудил в нем ревность к жене. За ней следят, ловят каждое ее слово, каждый взгляд, каждое движение… Сашка является гениальным изобретателем в этой чудовищной травле. Счастливая наследница миллионов кончила сумасшествием и
умерла в доме Бахарева, куда ее принесли после одной «науки»
мужа замертво.
Хомутов скоро
умрет, Софья и Анисья уедут с
мужьями на материк, и таким образом о вольных поселенцах скоро останется одно только воспоминание.
От Келбокиани мы узнали, что
умерла женщина свободного состояния Ляликова,
муж которой, поселенец, уехал в Николаевск; после нее осталось двое детей, и теперь он, Келбокиани, живший у этой Ляликовой на квартире, не знает, что ему делать с детьми.
Если
муж не из таких, которые убивают или бегают, то все-таки каждый день жене приходится бояться, как бы его не наказали, не взвели бы на него напраслины, как бы он не надорвался, не заболел, не
умер.
Жена
умирает от чахотки, а
муж уезжает на материк, старый и одинокий; или же она остается вдовой и не знает, что ей делать, куда ехать.
—
Муж говорил, что, когда
умрет, я буду получать пенсию.
Был у меня
муж, молдаванин;
умер с год тому времени.
Вскоре
умер и
муж ее, — тогда Луповицкие маленькую сиротку, Марью Ивановну, взяли на свое попеченье.
Результат этой системы перевоспитания не заставил себя долго ждать. Не прошло и трех лет совместной жизни супругов, как Гервасий Ильич
умер, оставив на руках жены двух мальчиков-близнецов. Снесла Марья Маревна
мужа на погост и, как говорится, обеими руками перекрестилась.
Наконец пришла и желанная смерть. Для обеих сторон она была вожделенным разрешением. Савельцев с месяц лежал на печи, томимый неизвестным недугом и не получая врачебной помощи, так как Анфиса Порфирьевна наотрез отказала позвать лекаря.
Умер он тихо, испустив глубокий вздох, как будто радуясь, что жизненные узы внезапно упали с его плеч. С своей стороны, и тетенька не печалилась: смерть
мужа освобождала от обязанности платить ежегодную дань чиновникам.
За тем да за сем (как она выражалась) веселая барышня совсем позабыла выйти замуж и, только достигши тридцати лет, догадалась влюбиться в канцелярского чиновника уездного суда Слепушкина, который был моложе ее лет на шесть и
умер чахоткой, года полтора спустя после свадьбы, оставив жену беременною.
Мужа она страстно любила и все время, покуда его точил жестокий недуг, самоотверженно за ним ухаживала.
Соседки расходились, и в сердце пьяницы поселялась робкая надежда. Давно, признаться, она уж начала мечтать о Михаиле Золотухине — вот бы настоящий для Клавденьки
муж! — да посмотрит, посмотрит на дочку, вспомнит о покойном
муже, да и задумается. Что, ежели в самом деле отец свой страшный недуг дочери передал? что, если она
умрет? Куда она тогда с своей пьяной головой денется? неужто хоть одну минуту такое несчастье переживет?!
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с
мужем жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и
умереть как следует.
Один только у меня остался старый друг — княгиня М.Н.Дондукова, мать той девушки, на которой я, еще студентом, мечтал жениться. Она давно уже была замужем и мать девочки.
Муж ее жил долго и
умер недавно — очень видным земским и думским деятелем. Он был лет на пять — на шесть моложе меня.
Моя кузина С.Л.Баратынская, урожденная Боборыкина, с которой у нас оборвалась переписка из-за романа"Жертва вечерняя", тем временем
умерла в чахотке. Ее
муж скоропостижно
умер в вагоне, вернувшись из Москвы, и хотя в их браке не было особенной нежности, но это так на нее подействовало, что она вдруг бросила светскую жизнь, заперлась дома, стала читать серьезные книжки и нажила скоротечный туберкулез.
Муж Катерины Николаевны уже почти
умирал, по крайней мере уже обречен был на смерть докторами.
— Ну и выдали меня замуж, в церкви так в нашей венчали, по-нашему. А тут я годочек всего один с мужем-то пожила, да и овдовела, дитя родилось, да и
умерло, все, как говорила вам, — тятенька тоже померли еще прежде.
Муж ее
умер, она стала увядать, история с князем стала ей надоедать, а Зарницын молод, хорош, говорить умеет, отчего ж ей было не женить его на себе?
Ребенок, пососав несколько дней материнское молоко, отравленное материнским горем, зачах, покорчился и
умер. Мария Райнер целые годы неутешно горевала о своем некрещеном ребенке и оставалась бездетною. Только весною 1840 года она сказала
мужу: «Бог услышал мою молитву: я не одна».
— А вот увидишь. Недавно воротилась сюда из-за границы молодая вдова, Юлия Павловна Тафаева. Она очень недурна собой. С
мужем я и Сурков были приятели. Тафаев
умер в чужих краях. Ну, догадываешься?
— Вы пришли… это хорошо… не как доктор… а как будущий ее
муж! — слабым голосом проговорил больной и повел уже затуманившимся взглядом в сторону дочери. — Как доктор… не надо…
умираю…
После долгих откладываний Николай Леопольдович наконец отправился на место ссылки. Семейство его осталось в Петербурге. Стефания Павловна продолжала хлопотать о помиловании
мужа. Надежду на это помилование таил и сам Гиршфельд до самой смерти. Он
умер, прожив в Архангельске около трех лет.
Она приехала в последние годы царствования покойной императрицы Екатерины портнихой при французской труппе;
муж ее был второй любовник, но, по несчастию, климат Петербурга оказался для него гибелен, особенно после того, как, оберегая с большим усердием, чем нужно женатому человеку, одну из артисток труппы, он был гвардейским сержантом выброшен из окна второго этажа на улицу; вероятно, падая, он не взял достаточных предосторожностей от сырого воздуха, ибо с той минуты стал кашлять, кашлял месяца два, а потом перестал — по очень простой причине, потому что
умер.
— Однако донос не показывает его благородства; и главное, по какому поводу ему мешаться тут? А потом, самое дело повел наш тамошний долговязый дуралей-исправник, которого — все очень хорошо знают — ваш
муж почти насильно навязал дворянству, и неужели же Егор Егорыч все это знает и также действует вместе с этими господами? Я скорей
умру, чем поверю этому.
Муж мой, конечно, смеется над этим доносом, но я, как женщина, встревожилась и приехала спросить вас, не говорил ли вам чего-нибудь об этом Егор Егорыч?
Катрин довольно долго ждала его и переживала мучительнейшие минуты. «Что, если ей придется всю жизнь так жить с
мужем?» — думалось ей, она любит его до сумасшествия, а он ее не любит нисколько и, кроме того, обманывает на каждом шагу. «Неужели же, — спрашивала себя далее Катрин, — это чувство будет в ней продолжаться вечно?» — «Будет!» — ответила было она на первых порах себе. «Нет, — отвергнула затем, — это невозможно, иначе я не перенесу и
умру!»
— Именно: тринадцатого числа
умерла мать моя, тринадцатого по новому штилю скончался мой первый
муж… восемнадцатого мы получили указ о переводе нас из Ревеля.
— Все-таки не миновала своей участи и
умерла загадочною насильственною смертью… Дай Бог, чтобы обнаружили злодея, сразившего разом две жизни… Ее
муж ведь
умер ударом…
И она пойдет, потому что не посмеет не пойти… иначе он погубит ее, погубит и
мужа, не даст
умереть ему спокойно, открыв многолетний позор брака на самозванке…
С тех пор семейство Хвостовых, состоявшее из
мужа и жены, сына Петра, родившегося в Петербурге, и дочери Марии — москвички по рождению, не покидало Москвы, где Валериан Павлович, лет за семь до того времени, с которого начинается наш рассказ,
умер сенатором.
— Клеопатра Петровна едет в деревню;
муж у ней
умирает.
Ехать к матери не было никакой возможности, так как та сама чуть не
умирала с голоду; воротиться другой раз к
мужу — она совершенно не надеялась, чтобы он принял ее.
«P.S. Бедный страдалец —
муж мой завтра или послезавтра
умрет. Он оставил мне духовную на все имение… Я теперь поэтому помещица двухсот душ».
—
Муж ее, я слышала, скоро
умрет, и ты можешь сейчас же жениться на ней.
Умирая, эта «немка» умоляла
мужа отправить дочь туда, на Запад, где и свет, и справедливость, и счастье.
— Как несправедливо устроена вся наша жизнь, Петр Елисеич! — сетовал Груздев, несколько успокоившись. — Живешь-живешь, хлопочешь, все чего-то ждешь, а тут трах — и нет ничего… Который-нибудь должен раньше
умереть: или
муж, или жена, а для чего, спрашивается, столько лет прожили вместе?
Варвара Петровна вышла у него прелестнейшею брюнеткой («восхищавшею Петербург и весьма многие столицы Европы»), а
муж ее
умер, «сраженный в Севастополе пулей», единственно лишь потому, что чувствовал себя недостойным любви ее и уступая сопернику, то есть всё тому же Степану Трофимовичу…